-- А неплохо они тут устроились, а, Пан? -- прищелкнула языком Люра.

Она опустилась в обитое зеленой кожей кресло и почти утонула в нем, таким оно оказалось глубоким. Ухватившись обеими руками за подлокотники, Люра выпрямилась, залезла в кресло с ногами и огляделась по сторонам. С портретов на нее с явным неодобрением взирали ученые мужи -- почтенные бородатые старцы, облаченные в профессорские мантии.

-- А интересно, о чем они тут разгова... -- Люра осеклась на полуслове, поскольку за дверью раздались голоса.

-- Говорил же я! Давай за кресло, живо! -- выдохнул Пантелеймон, и послушная Люра с быстротой молнии скрылась за креслом. Правда, "скрылась" -это сильно сказано. Кресло стояло посередине комнаты, так что Люра просто притаилась за его спинкой, сжавшись в комочек.

Дверь отворилась, и комнату залил яркий свет. Один из вошедших держал в руках лампу. Из своего укрытия Люра видела только его ноги в темно-зеленых брюках да начищенные до блеска кожаные башмаки. Кто же это? Наверное, кто-нибудь из слуг. Вот он прошел через всю комнату и поставил лампу на боковой столик.

Низкий голос прорезал тишину:

-- Лорд Азриел уже прибыл, Рен?

Это был голос магистра. Люра сидела ни жива ни мертва от страха. Альм дворецкого (собака, как у всех слуг) дробной рысцой протрусил через комнату и послушно улегся у ног Рена.

А вот наконец и сам магистр, вернее, его ноги в стоптанных черных туфлях, которые ни с чем не спутаешь.

-- Никак нет, ваша милость, -- ответил дворецкий. -- И из аердока тоже никаких известий.

-- Как только он приедет, проводите его в обеденную залу. Он, вероятно, будет голоден с дороги.

-- Слушаюсь.

-- Вы приготовили для него токайское?

-- Как вы изволили приказать, урожая тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Помнится, это его слабость.

-- Отлично. Я вас более не задерживаю.