Подойдя к креслу магистра, Люра легонько щелкнула ногтем по хрустальному бокалу. Раздался чистый, нежный звон.

-- Ты что творишь! -- негодующе прошелестел альм. -- Тише!

Пантелеймон, а именно так звался Люрин альм, сейчас был в обличье бражника, и его бурые крылышки почти растворялись в сумраке полутемной залы.

-- Ничего я не творю, -- буркнула Люра в ответ. -- Какая разница? Они там, в кухне, так гремят кастрюлями, что все равно ничего не услышат. А лакей явится только со звонком. Кого бояться-то?

Однако она проворно накрыла ладошкой хрустальный бокал, и звон затих. Взмахнув крылышками, Пантелеймон сквозь приоткрытую дверь впорхнул в рекреацию, а мгновение спустя уже снова был рядом с Люрой.

-- Все чисто. Давай шевелись!

Пригибая голову к коленкам, Люра стрелой прошмыгнула вдоль стола, юркнула в дверь рекреации и застыла как вкопанная посередине комнаты.

Внутри было темно, но в камине жарко пылали поленья, то и дело взметывая вверх огненные снопы искр.

Люра прожила в колледже всю свою коротенькую жизнь, но никогда еще ей не приходилось переступать порог рекреации. Да и немудрено. Входить сюда могли только профессора, да их гости, причем, заметьте, гости исключительно мужского пола. Женщины внутрь не допускались. Даже пыль вытирать здесь должны были не горничные, а дворецкий. Он, и никто другой.

Пантелеймон опустился на Люрино плечико.

-- Ну что, довольна? Нагляделась? Пошли отсюда!

-- Еще чего! Мы же только пришли! Я хочу посмотре-е-е-ть.

В центре комнаты блестел полированной столешницей розового дерева огромный овальный стол, на котором красовались хрустальные графины с вином и бокалы. Там же примостились серебряная мельничка для табачного листа и целая батарея курительных трубок. На буфетной полке ждали своего часа жаровня и корзинка с маковыми головками.